Ирина Никонова о Михаиле Нестерове

Глава двадцать шестая

Последний портрет, который довелось написать Нестерову, был портрет Алексея Викторовича Щусева. Щусева Нестеров знал давно и хорошо, относился к нему по-разному, но, пожалуй, всегда как к близкому человеку. Щусев был фигурой многогранной. Практик, теоретик и историк архитектуры, начавший свою творческую жизнь еще в 1900-х годах, он принимал самое деятельное участие в разработке Генерального плана реконструкции Москвы. По его проекту был сооружен Мавзолей В.И.Ленина, построено здание гостиницы «Москва», определившее центр столицы. Однажды Нестеров, наблюдавший Щусева более тридцати лет, вдруг увидел, как тот хохочет, и предложил Щусеву написать его таким - смеющимся. Потом, как всегда, усомнился: сможет ли написать, тем более что смеющихся он никогда не писал. Писать смеющегося Щусева, да еще изобразив его во весь рост, Нестеров не решился, но, однако же, обещание свое сделать портрет сдержал. В 1940 году Михаил Васильевич приходил к Щусеву, делал зарисовки в альбоме. В то время Нестерова посещали и другие замыслы, он хотел написать портрет Е.Е.Лансере, с которым сблизился в последние годы, подумывал о втором портрете В.И.Мухиной (видимо, первый казался ему в чем-то несовершенным).

Портрет Щусева был начат 22 июня 1941 года - в день начала Великой Отечественной войны. Рано утром Нестеров пришел к Щусеву в Гагаринский переулок, неподалеку от Сивцева Вражка. Они долго усаживались, выбирали халаты, привезенные Щусевым из Самарканда. Художник решил писать на небольшом холсте, однако в натуру, позу дал простую (в три четверти) - боялся, что старость не позволит справиться со сложным портретом. Едва Нестеров принялся за работу, пришло ошеломляющее известие - война. Но художник продолжал работать. Он продолжал работать и позже, когда начались бомбардировки Москвы и приходилось не спать по ночам - вначале Нестеров, как и все, с непривычки спускался в бомбоубежище. Художник очень уставал на сеансах. Писал он Щусева, как обычно, стоя, иногда три-четыре часа, хотя врачи давно уже разрешали ему работать не более двух. Сеансы пропускал редко, но после них порой не мог добраться один до дому, и его обычно провожали или дочь Щусева, или соседки. Но работал он с увлечением, со всей страстью своей порывистой, нервной натуры. Во время сеансов художник часто говорил Щусеву, что если бы он не брал больших заказов, а строго следовал своим влечениям, то мог быть настоящим живописцем. Говорил о Серове: «Вот он был настоящий живописец, а я доходил до высот живописи, которую люблю и понимаю, только в немногих вещах. Я чувствую, что в этом портрете мне также удастся быть живописцем, и это бодрит и увлекает меня» '. Портрет был закончен 30 июля 1941 года. Усталый взгляд человека, сидящего в черном высоком кресле в ярком бухарском халате и в черной с белым узором узбекской тюбетейке, обращен куда-то в сторону. Сочетания малинового, светло-серого, лилового, желтого, яркая белизна большого белого воротника звучат напряженно и беспокойно. Темный, почти черный силуэт вазы причудливой формы, срезанной рамой картины, резко выделяется на светлом, серовато-коричневом фоне. Складки халата тяжелым, точно еще более усталым, чем сам человек, движением спадают с плеч, облегают фигуру. Глубокую задумчивость, сосредоточенную скрытую печаль человека выразил художник в своем последнем портрете. Здесь живописное мастерство органически сочетается и с раскрытием сложного образа, с передачей того внутреннего душевного состояния, которое было свойственно в то время как Щусеву, так и Нестерову. Стояли очень напряженные дни. С фронтов шли вести одна тяжелее другой. Невиданное горе и страдания обрушились на страну, на людей. Разрушенные города, сожженные селения, тысячи и тысячи смертей, горе разлук, трагедия невосполнимых потерь. Жизнь менялась с часу на час. В октябре Москва стала прифронтовым городом. Было вывезено на восток собрание Третьяковской галереи. Но Нестеров не думал покидать Москву.

Большие огорчения и тревогу вызывало у Михаила Васильевича состояние его близких: в тяжелой форме туберкулеза был сын, старшая дочь, Ольга Михайловна, ходила только на костылях и с трудом спускалась в бомбоубежище. Младшая, Наталья Михайловна, и внучка Ирина работали в хирургической клинике. 13 июля 1941 года Нестеров писал П.Е.Корнилову: «...жалею, что мои годы не дают мне принять участие в более активной деятельности, но вера, что враг будет побежден, живет во мне, как в молодом». В октябре наступили дни, полные тревоги и боли. Враг приближался к Москве. С 20 октября столица была объявлена на осадном положении. Нестеров всегда был полон веры в силы своего народа, это определяло и силу его искусства, давало ему силы в творчестве, в жизни. С годами эта вера постоянно укреплялась. И когда враги все ближе и ближе подступали к Москве, Нестеров не терял этой веры, он спокойно заявлял, вспоминает Дурылин, что «немцу все равно в Москве не бывать». Но он хотел, чтоб эта вера жила не только в нем, он хотел заполнить ею сердца многих людей. В тяжелые октябрьские дни он написал короткую, но очень яркую статью, называлась она «Москва».