Ирина Никонова о Михаиле Нестерове

Глава двадцать пятая

Нестеров не раз говорил Дурылину, что он ставил себе «большую трудную задачу: теплая правда характеристики должна быть выражена в форме парадного портрета большой артистки, привыкшей выступать в великолепном оперном театре, залитом огнями». Портрет Держинской был написан за двадцать семь сеансов - с декабря 1936 по конец марта 1937 года. Во время работы Нестеров рассказывал Ксении Георгиевне об искусстве Италии. «Очень много говорил, и много раз возвращался к вопросу о взаимоотношениях людей, о людских душах и сердцах, о том, как складываются дальнейшие пути человека после пережитых потрясений. Однажды он сказал, что, уйдя от окружающей жизни «на леса» (он подразумевал работы в храмах), он только впоследствии понял и увидал, как много в жизни интересного, большого, мимо которого он прошел». Нестеров уже, видимо, в период окончания портрета не был удовлетворен им. Он писал В.М.Титовой: «Модель находит, что она на портрете «душка», а я ей говорю, что мне душку не надо, а надо Держинскую». Он ощущал несоответствие своего первоначального замысла и окончательного решения. ...Зеленовато-голубой свет зимнего дня льется широким потоком из окна, серебристо мерцают предметы, находящиеся в комнате.

У темной тяжелой портьеры рядом с большой ампирной вазой стоит женщина в светло-сиреневом платье, спадающем с обнаженных плеч легкими волнами, делающими ее фигуру исполненной мягкости и вместе с тем торжественной импозантности. Розовато-сиреневые мелкие цветы, приколотые к платью, живо перекликаются с точно такими же цветами, стоящими в небольшой вазе около высокого окна, за которым видна светлая стена дома. Женщина перебирает длинное ожерелье, переливающееся розовато-сиреневыми, серебристо-лиловыми тонами, другой рукой, обнаженной по локоть, со сверкающим золотым браслетом, мягким, легким, спокойным движением прикасается к щеке. Вся фигура поставлена вполоборота, но лицо женщины, ее внимательный и ласковый взгляд обращены к зрителю. Мягкое движение руки и выражение глаз вносят в парадный портрет внутреннюю теплоту и задушевность. Кажется, что эта красивая женщина, живущая среди изящных и приятных предметов, с ласковой, чуть печальной внимательностью в глазах, остановилась, проходя из одной комнаты в другую, остановилась на мгновение, чтобы позировать художнику. И от этого се душевное движение кажется сюжетно не совсем мотивированным. Видимо, во время работы над портретом первоначальный замысел изобразить актрису, блестящую певицу отошел на второй план, главным стал другой момент - внутренней, может быть, частной характеристики, мягкости и ласковости человеческой души, но Нестеров не сумел довести его до яркого и убедительного выражения. Недовольство этой работой росло у художника с каждым годом. Он даже отказался включить репродукцию с портрета в состав иллюстраций к своей книге «Давние дни», где воспроизводились его произведения. В 1939 году, даря Держинской первоначальные эскизы портрета, Нестеров написал на одном из них: «Ксении Георгиевне Держинской на память от не портретиста-художника». По рассказам самой Держинской, приводимым Дурылиным, Нестеров мечтал написать новый портрет певицы.
Он говорил: «Напишу Вас, только Ваше лицо и немного бархатного платья в овале, Вашу руку - это будет Ваш портрет». Он говорил о том, что этот портрет будет без всякой мишуры - комнат, ваз и т.д. Художник считал, что портрет Держинской «мало отражает духовный внутренний облик».
Новый портрет написан не был, но, правда, Нестеров позднее сделал небольшую акварель, где изобразил Держинскую в роли Ярославны из оперы «Князь Игорь». Иногда приходится слышать, что большинство портретов, созданных Нестеровым во второй половине 30-х годов, - женские портреты. Это безусловно, но вряд ли дает повод для определенных выводов, тем более что художник мечтал в те годы написать портреты и К.С.Станиславского и Е.Е.Лансере. К тому же у Нестерова всегда преобладал интерес к человеческой личности в более широком смысле. Момент женственности, мягкости, лиричности он склонен был подчеркивать только лишь в портретах (да и то не во всех) своей жены, дочерей. Однако нельзя не признать, что теперь в образах Нестерова стали преобладать черты душевной мягкости, доброты или же внутренней сосредоточенности человека на охвативших его мыслях.

Вторая половина 30-х годов была временем тревожным и сложным. Все, казалось, предвещало трагические события крупного порядка. Поражение республики в Испании говорило о том, что фашизм накапливает силы, что война неизбежна. Мир не мог не готовиться к испытаниям, но вряд ли кто-либо предполагал тогда всю их меру, всю трагическую, страшную их силу. Судьбы народов, государств и каждого человека были нераздельны. Люди еще не знали, что вторая мировая война вызовет столь огромные потрясения в мире, что она внесет в их жизнь столько горя, жестокости, трагедий, невосполнимых утрат. Но предчувствие было всеобщим. Жизнь Нестерова в те годы казалась внешне однообразной. В основном он живет в Москве, Летом гостит в Муранове и в Колтушах, бывает он и в Киеве у Праховых или же у Марии Владимировны Статкевич - дочери своего покойного друга, В.К.Менка. Несмотря на частые болезни, по-прежнему работает, хотя, может быть, и не с такой энергией, как в предшествующие годы. В Москве в 1937 году организуется ряд крупных выставок - Сурикова, Крамского, предполагалась большая выставка Репина, но мысль о своей выставке Нестеров отгонял от себя. «Я, видимо, старею, - писал он М.В.Статкевич, - и все больше и больше не люблю «шумиху». Художник начинает в то время широко печатать свои очерки-воспоминания. В газете «Советское искусство» в марте - июне 1937 года появляются его статьи о Сурикове, Крамском, Перове.