Часть первая
128. РОДНЫМ
Киев, 29 мая 1894 г.
Дорогие папа, мама и Саша!
Эта неделя прошла тихо, собирался комитет, я представил два эскиза,1 один старый, без изменения ангелов (лучшей композиции я придумать не мог), другой новый, вовсе без ангелов, его, конечно, и выбрал злополучный комитет, устранив, таким образом, лучшее место композиции, о чем я и заявил им в собрании. Нижняя часть картины осталась та же, тот же пейзаж с долиной Иорданской и синевой горы Илионской, тот же бледно-зеленоватый цвет раннего утра, словом, пейзаж остался мне в утешение, в нем, кажется, можно кое-что сказать. Для дела и время такое постановление выгодно: и дела меньше, да и скорее кончу.
Федоров в то же заседание обратился через Прахова ко мне с тем, что не могу ли я продать ему первый эскиз (с ангелами). После совета с Васнецовым и Праховым решил заказать повторение, потом я пройду его сам и поднесу Федорову как дар. Таким образом, оригинал останется у меня и коллекция не разрознится, да и Федорову - милому и очень любезному человеку - сделаю любезность, которой он стоит. (Сегодня повторение принесут, делает его ученик школы, стоит пустяки.)
Сегодня закажу подрамник, на неделе кончу рисунки с натуры (ходят по два натурщика в день), а в будущую субботу, быть может, начну контуры образа на полотне. [...]
Если возможно, достаньте журнал «Артист» (за апрель), там есть статья о Третьяковской галерее, а в ней нежности по моему адресу, там же напечатана повесть Апол. Васнецова «Деревенский иконописец» (очень мило).
Здоровье мое пока ладно, время идет в работе и в беседах с В.М., много говорится в таких беседах хорошего, далеко улетаешь в них мечтой, особенно когда что удается. Часто и казним себя нещадно, все бывает.
129. А.А.ТУРЫГИНУ
Киев, 19 июля 1894 г.
[...] Ты нередко пытаешься пугать меня сомнением по поводу моих соборных работ, на этот раз к обычному припеву в конце письма прибавляешь несколько слов о «спасении» моем и «византийщине». По-моему, «спастись» можно только через любовь, возлюбишь ты «византийщину» - спасешься, возлюбишь «ренессанс» - тоже спасешься. Сила любви, искреннее увлечение артиста (конечно, с талантом) - дает право на спасение.
В Москве живет художник Суриков - он написал когда-то «Морозову», теперь, говорят, окончил гениально «Ермака», не будучи повинен в «византийстве». Он несомненно, спасется. Талант и паче того - гениальность при искренней любви есть несомненная и прямая дорога к спасению.
Удастся ли мне, грешнику, «спастись», то есть полюбить и любя выразить любимое - не знаю; покажет время и дело. Повторяю, что «византийщина» тут ни при чем, хотя естественней мне чувствовать ее потому, что она больше мне сродни, чем что другое, и лицо русское мне милее, но без умыслу, а только потому, что родился и вырос я среди людей русских. Противное есть ненормальность; как ни хороши друзья, как ни хороши «заморские страны», а отец с матерью, а пуще того «родимая сторона» милее всего на свете, и пристрастие такое законно, естественно и плодотворно. [...]
130. А.М.ВАСНЕЦОВУ
Уфа, 14 августа 1894 г.
[...] Устал я душой и телом, лето прошло неожиданно плохо. Хорошо, что Вы не унываете, работаете. Дай бог, чтобы все Ваши проекты и начинания были доведены до наилучшего разрешения. Из Вашего письма я узнал, что Костя Коровин и Серов поехали по поручению С.И.Мамонтова на север в Архангельск, но, по-моему, в выборе художников С.И. оказался не находчивым; что будет делать Костенька, например, в «Соловках», как он отпишет природу могучего и прекрасного севера, его необычайных обитателей?! Ведь это не Севилья и не Гренада, где можно отделаться приятной шуткой. Серову же, мне кажется, там будет скучно (как художнику)... А впрочем - никто, как бог!..
131. А.А.ТУРЫГИНУ
Уфа, 7 сентября 1894 г.
Здравствуй, Александр Андреевич, вчера я получил твое письмо с вопросом - где я...
Я до сих пор в Уфе и пробуду здесь числа до 17-18-го этого месяца.
За долгое молчание мое ты извинишь меня, когда узнаешь причину его...
В ночь на 2 сентября скончалась моя матушка, прохворав более двух месяцев. С первых дней моего приезда она слегла, катар, а потом водянка сломила ее еще крепкие силы на 71-м году жизни. Мне с сестрой пришлось быть около больной вес время ее страданий, а также и при кончине ее.
Покойная была с ясным, разумным мировоззрением, с очень сильной волей и крайне деятельна, то, что она переделала в своей области, очень значительно и может служить красноречивым примером неутомимости в труде.
Я потерял в ней не только мать, но и сознательно относящегося человека к моим планам, затеям. [...]
Дальше » |
