С.Н.Дурылин о Михаиле Нестерове. Глава десятая

В 1939 году неожиданно для себя Нестеров начал второй портрет - Веры Игнатьевны Мухиной. Он был прекрасного мнения о ней как о скульпторе. Скупой на похвалы, особенно в тех случаях, когда художник брался за тему высокого значения, Нестеров с горячим сочувствием встретил скульптуру Мухиной «Рабочий и колхозница», венчавшую собою Советский павильон на Всемирной выставке в Париже в 1937 году. Нестеров радовался, что ваятель стоит здесь на высоте задачи - найти образ, достойно выражающий живое устремление целой страны в будущее. Он отмечал смелую действенность скульптуры Мухиной, соединенную с прекрасною монументальностью. На опыте зная трудность построения двойных портретов, Нестеров считал, что Мухина решила мудреную задачу: фигуры рабочего и колхозницы, отлично передающие их русский облик, она слила в едином порыве, страстном, стройном и победном. Хорошо знакомый с лучшим созданием В.И.Мухиной, Нестеров не был знаком с нею лично. Знакомство состоялось осенью 1939 года; автор «Рабочего и колхозницы» произвел на Нестерова такое же прекрасное впечатление, как его скульптура. Как и при встрече с Кругликовой, у Нестерова сразу возникло желание написать портрет В.И.Мухиной.
«Она интересна, умна, - писал Нестеров П.Корину. - Внешне имеет «свое лицо», совершенно законченное, русское... Руки чешутся написать ее, она согласна».
29 октября 1939 года он сообщал В.М.Титовой:
«Мое здоровье не так плохо, я чувствую себя лучше, начал портрет с Веры Игнатьевны Мухиной, чудесного нашего скульптора (она и Шадр лучшие и, быть может, единственные у нас настоящие ваятели).
Начал работать портрет с меня и Павел Дмитриевич Корин; выходит необыкновенно интересно. Хорошо бы было, если бы оба портрета были окончены».
Своего высокого мнения о дарованиях Мухиной и Шадра Нестеров держался до конца жизни, добавляя иногда:
- Он (Шадр) талантливей и теплее, она - умней и мастеровитей.
Непременным желанием Нестерова было писать Мухину во время работы.
В.И.Мухина рассказывала мне:
- Я всегда любила Нестерова как художника и высоко ценила его портреты. Ему нравились мои рабочий с колхозницей. Мне было дорого его желание написать мой портрет. Но, признаться, я терпеть не могу, когда видят, как я работаю. Я никогда не давала себя фотографировать в мастерской. Но Михаил Васильевич непременно хотел писать меня за работой. Я не могла не уступить его настоятельному желанию.
Первый карандашный набросок портрета Мухиной находим в колтушевском альбоме. Ваятельница взята на рисунке почти в той же позе, что и на портрете. Она «обряжает» обеими руками чей-то большой бюст на грузном двухэтажном постаменте. Фигура ваятельницы несколько удлинена сравнительно с портретом. Рисунком этим Нестеров был недоволен. Он жаловался на то, что «истукан» (бюст) все место отнял, и что в нем «ни красы, ни радости». Не был он доволен и фигурой ваятельницы, находя ее вялой, холодной, равнодушной к своему делу. И тут же, в оправдание ей, пояснял, что к такому-де «истукану» и руки не тянутся.
Но 25 октября 1939 года он уже говорил мне (запись в моем дневнике):
«А я начал Мухину. Что-то выходит. Я ее помучил: так повернул, эдак. А ну поработайте-ка. Чем вы работаете?
- Чем придется: пальцем, стекой.
Как принялась над глиной орудовать - вся переменилась. «Э! - думаю. - Так вот ты какая! Так и нападает на глину: там ударит, здесь ущипнет, тут поколотит. Лицо горит. Не попадайся под руку: зашибет! Такой-то ты мне и нужна».
Вот так и буду писать. Но это куда труднее Держинской. Не оборвусь ли?»
Помня «творческие истории» всех портретов Нестерова за двадцать с лишком лет, я впервые заметил за ним «тот страх «оборваться» на только что начатом портрете. Он явно волновался, тревожился и развивал мнительные страхи за судьбу портрета - и в то же время, был увлечен им. В действительности большая часть мнительности связана была с тем, что он принялся за портрет одновременно с длительным позированием П.Д.Корину и работал усталый от чужой работы. Одна из причин вялости была и в том, что портрет был начат в хмурые, холодные дни поздней осени, понижавшие бодрость и зоркость 77-летнего художника.
4 декабря Нестеров писал дочери о своем позировании П.Д.Корину:
«Портрет двигается к концу, сегодня 34-й сеанс! Очень уж темно, работать трудно, ничего не видно. П.Д., кажется, доволен... За Мухину примусь, если буду здоров, едва ли раньше января, так как темно, и мне необходимо обусловить машину, чтобы не ждать подолгу на холоду. Вот тебе какие дела-то...» Работа над портретом Мухиной была прервана не до января, а до весны. В мае 1940 года Михаил Васильевич гостил у нас в Болшеве и крепко задумывался «насчет Мухиной». Еще усиленнее становились вопросы-раздумья: «Справлюсь ли? Приниматься ли опять за портрет?»
Я усиленно, как только мог, поддерживал в нем желание писать портрет, боровшееся с этими сомнениями и колебаниями. Мне было ясно: отказ от трудного, но увлекательного портрета равнялся бы для художника, которому наступал 78-й год, признанию своей инвалидности.
23 мая Михаил Васильевич писал мне:
«Я так рад, что мой приезд не наделал вам особых, чрезвычайных хлопот, а со мной и это могло случиться... Стар я стал...
Дни бегут, я их не вижу, так быстро они мелькают.